Сергей Дягилев: Смерть в любимой Венеции

.

Он любил греться под ласковым итальянским солнышком, устроившись за столиком кафе «Флориан» на площади Святого Марка, и чувствовал себя там как дома.
И опять начнем с факта — Сергей Павлович Дягилев умер в Венеции 19 августа 1929 года. Умер неожиданно для близких ему людей и ценителей его таланта. Ему было пятьдесят семь лет.
Будущий основатель «Русских сезонов» родился в 1872 году в Новгородской губернии, в семье кадрового военного, потомственного дворянина и кавалергарда. Его отец, Павел Павлович Дягилев, рано овдовел (Евгения Николаевна Дягилева после рождения сына заболела и скончалась), и Сергея воспитывала мачеха Елена Валерьяновна, дочь литератора В. А. Панаева. В раннем детстве он жил в Санкт-Петербурге, потом в Перми, где его отец, ставший к тому времени полковником, получил место начальника местного воинского гарнизона.


В 1890 году, после окончания пермской гимназии, Сергей Дягилев вернулся в Петербург и поступил на юридический факультет университета. Параллельно с этим он учился музыке у Н. А. Римского-Корсакова в Петербургской консерватории.
В 1896 году Сергей Дягилев окончил университет, но вместо того чтобы заниматься юриспруденцией, начал карьеру деятеля искусства. Спустя несколько лет после получения диплома совместно с А. Н. Бенуа он создал объединение «Мир искусства», редактировал одноименный журнал и сам писал искусствоведческие статьи. Кроме того, он стал организовывать выставки, вызывавшие широкий резонанс: в 1897 году — выставку английских и немецких акварелистов, затем выставку скандинавских художников, затем выставку русских и финских художников, к которой Дягилеву удалось привлечь таких художников, как М. А. Врубель, В. А. Серов, И. И. Левитан и др. В 1906 году он организовал выставку русского искусства в Осеннем салоне в Париже с участием А. Н. Бенуа, И. Э. Грабаря, Ф. А. Малявина, И. Е. Репина, В. А. Серова и др.
В 1899 году князь С. М. Волконский, ставший директором Императорских театров, назначил Дягилева чиновником по особым поручениям и доверил ему редактирование «Ежегодника Императорских театров». В сезон 1900–1901 гг. князь Волконский возложил на Дягилева постановку балета Лео Делиба «Сильвия». Дягилев привлек к постановке художников группы «Мир искусства», но дело по какой-то причине сорвалось. Разразился страшный скандал, Дягилев отказался подчиняться распоряжениям взбешенного князя Волконского, демонстративно прекратил редактирование «Ежегодника», и дело кончилось его увольнением.
В чем была истинная причина этого увольнения? На этот вопрос разные люди отвечают по-разному. Самая распространенная версия — царской фамилии не понравилась открытая связь Дягилева с восходящей звездой балета Вацлавом Нижинским. А вот родственник и приятель Дягилева композитор Николай Набоков (двоюродный брат знаменитого писателя) считает, что поводом дягилевского изгнания стала его ссора с придворной фавориткой балериной Матильдой Кшесинской,[6] которую он якобы не сделал солисткой.
Как бы то ни было, Дягилев был уволен. Без всякого сомнения, это неожиданное крушение карьеры сильно повлияло на его решение перенести свою деятельность за границу. С 1907 года он начал организовывать ежегодные зарубежные выступления артистов из России, получившие название «Русские сезоны». В 1907 году, например, в рамках «сезонов» были проведены выступления музыкантов — «Исторические русские концерты». В них участвовали Н. А. Римский-Корсаков, С. В. Рахманинов, Ф. И. Шаляпин и многие другие известные люди. В 1908 году состоялись сезоны русской оперы, в 1909 году — оперно-балетные выступления. Балетные сезоны затем продолжались до 1913 года. Для гастролей балета Дягилев пригласил ряд знаменитых артистов, в том числе М. М. Фокина, А. П. Павлову, В. Ф. Нижинского, Т. П. Карсавину и др. С этой труппой он гастролировал в Лондоне, Риме, а также в США. В оформлении балетов участвовали выдающиеся художники, входившие в «Мир искусства», в частности АН. Бенуа, Л. С. Бакст, А. Я. Головин, Н. К. Рерих, Н. С. Гончарова.
В 1911 году Дягилев организовал балетную труппу «Русский балет Дягилева». Труппа начала выступления в 1913 году и просуществовала вплоть до 1929 года, то есть до смерти ее организатора.
* * *
Интересное отступление: в «Русском балете» русские должны были преобладать по определению. Вацлав Нижинский, Анна Павлова, Тамара Карсавина танцевали еще на Императорской сцене. Но шло время, балету нужны были новые имена, а их все труднее было получить из России, переживавшей не самые подходящие для развития балета времена. Одним из последних «российских подарков» балету был Жорж Баланчин (Георгий Мелитонович Баланчивадзе, сын известного грузинского композитора), сбежавший из Советской России в голодном 1922 году.
В результате Дягилев брал артистов балета, не глядя на их национальную принадлежность, лишь бы они соответствовали уровню его высочайших требований. В балете появлялись новые солисты — Соколова, Долин, Маркова, Лукин (последний, правда, был просто артистом балета, зато позднее стал известным дирижером и композитором). Но все четверо были чистокровными англичанами, и им умышленно были даны русские имена. Так Хильда Маннинге стала Лидией Соколовой, Патрик Хили-Кэй — Антоном Долиным, Лилиан-Элис Маркс — Алисией Марковой, а Лейтон Лукас — Лукиным.
Все они, находясь в компании Дягилева, волей-неволей осваивали русский язык. Сам Дягилев кроме русского великолепно владел французским и знал английский. Последний, по общему признанию, он не любил, но когда Патрик Хили-Кэй (будущий Антон Долин) приехал из Лондона в Париж, не владея ни французским, ни русским, Дягилев разговаривал с ним исключительно по-английски.
Был ли Дягилев бизнесменом? Нет, Дягилев не делал деньги на балете, то есть бизнесменом в прямом смысле этого слова он точно не был. Все его предприятия, начиная с журнала «Мир искусства», держались исключительно на помощи меценатов.
Известен, например, случай, когда актеры отказывались начинать спектакль из-за того, что Дягилев не выплатил им всю зарплату, но на помощь ему тогда пришла великая Коко Шанель. После короткого знакомства в Венеции она нанесла ему визит в парижской гостинице и вручила чек на круглую сумму. С тех пор он не стеснялся обращаться к ней за помощью, и она стала его близким другом. Как-то раз одна принцесса дала Дягилеву семьдесят пять тысяч. Дягилев рассказал об этом Коко Шанель.
— Конечно, она же знаменитая американская дама, а я — всего-навсего французская модельерша, — ответила Коко. — Вот вам двести тысяч.
Также среди основных меценатов Дягилева были маркиза де Рипон (ее муж был членом попечительского совета «Ковент-Гардена», крупнейшего оперного театра в Англии), графиня Элизабет де Греффюль (в 1910 году она смогла убедить Отто Кана, председателя правления «Метрополитэн-опера», в важности сотрудничества с Дягилевым), а также другие почитатели искусства.
Затраты Дягилева были очень велики — музыка к балетам специально заказывалась известным композиторам, декорации и костюмы делались по эскизам больших художников, в балетах участвовали танцоры высшего класса. Всем нужно было платить, очень много платить. Дягилев искал деньги, где только мог, постоянно балансируя на грани финансового краха. Самому ему, по словам его подруги Миси Серт, нужно было только несколько тысяч франков в конце сезона, чтобы провести лето в любимой Венеции.
Вот что рассказывает о Дягилеве Серж Лифарь:
«Он тратил миллионы и миллионы на своих артистов и практически ничего на себя. У него было два костюма, один серый и один синий, пиджак для приемов, полный вечерний комплект, летнее пальто и тяжелое зимнее пальто, изъеденное молью. Вот то, что он называл своим багажом, богатством, заработанным за жизнь, и умер он бедняком».
* * *
Сам Дягилев, как известно, никогда не танцевал. Он был грузен и малоподвижен, вальяжен и импозантен, словно барин. За седую прядь в темных волосах его прозвали Шиншиллой, но во времена именно его царствования произошла важная перемена — мужчины в балете из простой «подпорки» для прекрасных танцовщиц превратились не просто в нечто самостоятельное, но составили славу русского танца, о котором заговорили в Европе, как о чуде. Именно Дягилев вписал в историю имена Вацлава Нижинского, Сержа Лифаря, Леонида Мясина. Именно он, как сказочник Ганс-Христиан Андерсен, силой своей фантазии создавший из гадкого утенка прекрасного лебедя, раскрывал грани таланта людей, которым посчастливилось работать с ним. Талант, как известно, это дар Божий, но Дягилев, без сомнения, был совершенно феноменальным открывателем и проводником этого дара.
Когда Дягилев родился, слово «продюсер» еще не существовало, когда он умер — оно еще не вошло в обиход. Но, по сути, Дягилев был первым русским продюсером. Он был антрепренером, импресарио, гениальным воплотителем чужих идей, славившимся жестокостью деспота и капризами барина-крепостника. Это, правда, не принесло ему больших денег, но зато навсегда прославило в веках его имя. А его «Русские сезоны» кардинальным образом повлияли на формирование художественного вкуса, стиля и моды первой четверти XX века.
К сожалению, Дягилева у нас в стране очень долго старательно обходили стороной, а если где и упоминали, то лишь вскользь. Книги о нем выходили в Европе, в Америке, везде, но только не в России. Подобная немилость к Дягилеву вполне понятна: человеком он был, как бы это сказать помягче, достаточно специфическим. К тому же еще с дореволюционных времен он жил за пределами нашей страны, а артистическую элиту, группировавшуюся вокруг него, составляли иностранцы или русские эмигранты. Фактически, вся деятельность Дягилева протекала по ту сторону «железного занавеса» и никак не пересекалась с реальной действительностью Страны Советов.
* * *
Дягилев любил бывать в Венеции. В 1929 году он приехал в этот город отдохнуть после тяжелого года работы, после утомительного, но богатого впечатлениями путешествия со своим новым протеже, юным композитором Игорем Маркевичем. Так уж получилось, но именно в Венеции он нашел свой последний приют…
Будучи человеком суеверным и очень мнительным (он боялся кошек, перебегавших ему дорогу, боялся пройти под лестницей и т. п.), Дягилев в свое время получил от одной гадалки предсказание о смерти «на воде». Это предсказание чрезвычайно обеспокоило его, и он начал испытывать панический страх перед водной стихией. Даже короткое перемещение через водное пространство становилось для него пыткой. Правда, в Америке он все же побывал. О десятидневном морском путешествии Дягилева Серж Лифарь, не будучи очевидцем, но основываясь на свидетельствах и фотографиях, говорил, как о настоящей трагедии — тот сидел на палубе и без перерыва пил виски. Обычно не употреблявший алкоголя, тут он опрокидывал рюмку за рюмкой, капризничал, лил слезы при малейшей качке, вставал на колени и внезапно, словно обезумев, начинал молиться.
Неужели в Венеции в самом деле сбылось предсказание гадалки о смерти «на воде»? Венеция, как всем хорошо известно, — это город на сваях, стоящий «по колено в воде». Но Дягилев почему-то Венеции не боялся, напротив, этот город он боготворил. Поражает, что даже понятие Итальянского Ренессанса в представлении Дягилева связывалось вовсе не с Флоренцией, что было бы естественно, а именно с Венецией. Во всяком случае, юному и непросвещенному Леониду Мясину в качестве художников, определивших эпоху Возрождения, он называл трех венецианцев — Тициана, Веронезе и Тинторетто.
Это может показаться странным, но мы точно не знаем, от какой конкретно болезни умер Дягилев. В книгах о нем содержится несколько самых разных диагнозов: удар, сменившийся коматозным состоянием, заражение крови, диабет… На теле у него было обнаружено много гнойных нарывов. Возможно, что современная медицина, исходя из нетрадиционной сексуальной ориентации Дягилева, диагностировала бы у него наличие СПИДа. А вот итальянский доктор, к которому он обратился по приезде в Венецию, нашел у него радикулит. Конечно, можно отнести этот диагноз на счет его профессиональной некомпетентности, но ведь и врачи-немцы говорили Дягилеву о ревматизме.
Ирина Чайковская в своей статье «Загадки Дягилева» пишет:
«Все как один мемуаристы вспоминают Дягилева в конце его «последнего сезона» очень больным и уставшим. Но никто из «вспоминателей», да и сам Дягилев, до последнего дня строивший планы на будущее, даже не думал, что смерть уже стоит у его изголовья».
* * *
«Сезон Русского балета» 1929 года оказался последним и для балета, и для Дягилева. В мае — июле его детище, как всегда триумфально, прогремело в Париже, Берлине и Лондоне. Все видевшие маэстро в это время говорят, что он был чрезвычайно утомлен и выглядел совсем больным.
Вот отрывки из некоторых воспоминаний.
Мария Рамберт, английская балерина и преподаватель танцев:
«В последний раз я увидела его на вечере в Лондоне… Я знала, что к тому времени он был очень болен. Я не знала, был ли то диабет, хотя и помню, что за ланчем у Флорри Сент-Джуст она сказала: «Вы не должны есть этого». Он сказал: «Не имеет значения, не имеет значения». Он не обращал внимания на эту очень опасную болезнь.
И я увидела на вечере, что он сильно изменился. Все следы власти покинули его лицо, остались только беспомощность и доброта. И он говорил со мной с такой откровенностью, какой я не знала за ним прежде. Он действительно был добрый и хороший. Я сказала: «Сергей Павлович, вы должны следить за собой. Вы нуждаетесь в длительном отдыхе». Ну, вы знаете, что потом случилось».
Леон Войцеховский, польский танцовщик и балетмейстер:
«Моя последняя встреча с ним была по-настоящему трагичной. Это было в Париже после представления. Дягилев пригласил всех, кто танцевал в тот вечер, и было очень весело. Но я заметил, что он много пил. Мы все пили, но было необычно видеть его пьющим в таких количествах… Он ел все то, что никогда не ел, например, блины со сметаной. Он их никогда не ел. Ему говорили, чтобы он не ел, но он абсолютно ничего не замечал. Он был очень добр к нам в этот вечер, я помню. Мы попрощались с ним, потому что собирались на каникулы. Потом мы были на каникулах на Сент-Максиме и прочитали в газетах, что Дягилев умер в Венеции. Это было ужасно. Мы действительно не могли поверить в то, что он умер».
Британский танцовщик и хореограф Антон Долин (Патрик Хили-Кей):
«Он был больной человек в течение последнего года своей жизни, увы. Ему было сказано врачами не пить много шампанского, не есть сладкого, у него был диабет, а он не слушал. Он наслаждался хорошей едой. Кто не наслаждается хорошей едой, дайте на того посмотреть! Но если бы он чуть больше уделял себе внимания, возможно, он бы прожил еще несколько лет…
В Лондоне кончился сезон, все собрались на сцене, и Дягилев пришел со всеми проститься, все пожелали ему хороших каникул. Он нуждался в хорошем лечении. К сожалению, он не лечился, он поехал в Венецию, где и умер, как мы все знаем, 19 августа 1929 года».
Мися Серт (Мария-София Годебска), большой друг и покровительница Дягилева:
«Сезон «Русского балета» в Лондоне подходил к концу, когда пришла телеграмма от Дягилева. Он просил, чтобы я как можно скорее приехала к нему. Я застала его полумертвым от усталости… При виде бедного Сержа, который, спускаясь по лестнице, опирался на плечо маленького Игоря Маркевича, глубокая тревога охватила меня. Лицо Дягилева искажала боль. Скверный фурункул внизу живота не заживал. Врачи настаивали, чтобы он поехал отдыхать и серьезно лечиться. Но Серж в это время был занят только Маркевичем и решил повезти его в Байройт послушать «Тристана и Изольду».
Кстати, а что это за «маленький Игорь Маркевич», которого мы уже упоминали, и ради которого Дягилев готов был жертвовать своим сильно пошатнувшимся здоровьем?
* * *
Игоря Маркевича называют французским композитором, но родился он в 1912 году в семье киевских евреев. В годовалом возрасте он был увезен в Париж. Впервые на неординарные музыкальные способности Маркевича обратил внимание знаменитый французский пианист и дирижер Альфред Корто. Когда талантливому мальчику исполнилось семнадцать, произошла его встреча с Дягилевым, перевернувшая его судьбу.
По заказу Дягилева Маркевич написал балет и концерт для фортепиано с оркестром. Дягилев ввел молодого музыканта в мир европейского искусства. Вскоре Маркевич уже мог похвастаться дружбой с такими людьми, как Жан Кокто, Игорь Стравинский, Пабло Пикассо и Коко Шанель.
Дягилев влюбился в Игоря Маркевича и не скрывал своей привязанности.
Ирина Чайковская пишет:
«В его поведении было что-то от монархов, чьи любовные связи становились общественно значимыми и играли не последнюю роль в общественно-политической жизни государства. Продолжая параллель, можно сравнить Дягилева с Екатериной II. Безмужняя императрица выбирала себе в фавориты людей неординарных. Под ее наблюдением, влиянием, руководством вознесенные над прочими и наделенные ограниченной только самой императрицей властью, они совершали порой нечто фантастическое. Григорий Орлов и Григорий Потемкин, генерал Ермолов вошли в историю России не только как фавориты императрицы, но как полновесные исторические деятели. Нечто похожее происходило с людьми, попадавшими в сферу дягилевского притяжения. Вацлав Нижинский и Леонид Мясин стали выдающимися хореографами только благодаря Дягилеву, с его подачи, под его крылом. Оба в конце концов вышли из-под его влияния, оба женились и обзавелись своими семьями, нанеся Дягилеву каждый в свое время глубокие душевные раны (и опять можно вспомнить похожие концовки в отношениях Екатерины и Орлова, Екатерины и Потемкина)».
Любопытно, что юный Игорь Маркевич, как считают, очень напоминал молодого Леонида Мясина, разрыв с которым для Дягилева был очень тяжел.
Напомним, что Леонид Федорович Мясин родился в 1895 году в Москве, учился в московском Императорском балетном училище и в 1914 году вступил в балетную труппу Дягилева. Вскоре тот предложил Мясину пост хореографа в «Русском балете». Мясин поставил несколько балетов и в результате приобрел мировую известность. Однако в 1921 году он женился на американской балерине Вере Савиной (настоящая фамиля — Кларк), и это привело его к разрыву с Дягилевым
Ситуация с Маркевичем, по-видимому, осложнялась тем, что он был чужд каких-либо нетрадиционных сексуальных пристрастий. В результате Дягилев вынужден был «страдать на расстоянии».
Ирина Чайковская пишет:
«Как всегда случалось с Сергеем Павловичем, полюбив, он начинал развивать «объект», образовывать, помогать таланту выйти наружу. В свое время он буквально вынудил Мясина, танцовщика и артиста, стать хореографом. Тот вспоминает, что, в очередной раз бродя с Дягилевым по галерее Уффици, они остановились перед «Благовещением» Симона Мартини и вдруг патрон огорошил его вопросом, сможет ли он поставить балет. Первой реакцией Мясина было — нет, не смогу. Но тут взгляд его упал на картину, где Мария сомневается, верит и не верит в свое предназначение, — что-то в нем перевернулось, и он сказал неожиданно для самого себя: «Я думаю, что смогу поставить не один, а сто балетов для вас». Так началась стремительная карьера Мясина хореографа. С Маркевичем Дягилев затеял нечто похожее»...
А вот что рассказывает Мися Серт, прекрасно разбиравшаяся в психологии Дягилева:
«Семнадцатилетний Игорь был его последним открытием. Со всем энтузиазмом и страстью, которые вкладывал в такого рода вещи, Серж решил сделать из него знаменитость. Он уже организовал в Лондоне концерт, на котором исполнялся только что законченный концерт для фортепьяно Маркевича. Потом был устроен грандиозный прием в «Ковент-Гарден», чтобы представить молодого композитора всем влиятельным лицам столицы. Все это имело внушительный успех, и теперь Серж мечтал только о том, чтобы повезти его в Германию. «Тристан» был одним из самых любимых произведений Дягилева. Он хотел, чтобы Маркевич услышал его в Байройте, на священной земле Вагнера. Никакие доводы не могли убедить его отложить это паломничество».
* * *
Итак, несмотря на запреты врачей, рекомендовавших серьезно заняться лечением, Дягилев из Лондона отправился с Игорем Маркевичем в путешествие в Баден-Баден, затем в Зальцбург и Мюнхен. 1 августа в Мюнхене последний раз в своей жизни Дягилев слушал оперу «Тристан и Изольда», признанную вершину творчества Рихарда Вагнера. Сидя рядом со своим возлюбленным, упиваясь божественной музыкой, он переживал тот же восторг, который когда-то испытывал с другими, столь же юными и одаренными.
Конечно же речь, в первую очередь, идет о Вацлаве Нижинском.
Дягилеву для осуществления его великих замыслов нужен был именно такой танцовщик. К тому же он влюбился в это летающее чудо с экзотической внешностью. А Нижинскому, нежному и мягкому, необходим был покровитель, подобный Дягилеву, в котором соединились бульдожья хватка, сумасшедшее тщеславие и потрясающее понимание театра. Этот союз перевернул весь балет XX века. Как следствие, гениальный танцовщик (возможно, самый великий танцор, когда-либо живший на Земле) очень быстро попал под магнетическое влияние личности Дягилева и его художественных идей.
Все знают, что именно Дягилев, его мощная творческая, интеллектуальная и финансовая поддержка, подарили миру Вацлава Нижинского. Но ближе к 1913 году отношения между ними — и сексуальные, и творческие — надломились. Дело в том, что в быту Нижинский позволял себе такие вольности, которые утонченный аристократ Дягилев пережить не мог: он, например, посещал проституток. Когда Дягилев стал искать Нижинскому замену, тот начал закатывать сцены.
И вот в этот момент на горизонте и появилась молодая голубоглазая блондинка. Ее упрямству и целеустремленности можно было позавидовать. Это была дочь известной в Венгрии драматической актрисы Эмилии Маркуш, обеспеченная и весьма самоуверенная Ромола де Пульски. Ей приглянулся Нижинский, и она решила его заполучить, прекрасно понимая, кто настоящий хозяин этого сокровища. Действительно, если очень хочется, то почему бы и нет? При этом Ромола повела себя так хитро, что даже ревнивое око Дягилева не смогло ничего заподозрить. Узнав, что она — дочь известной актрисы и, кроме того, не только не претендует на жалованье, но и согласна сама оплачивать свои выступления, Дягилев согласился дать ей место танцовщицы на время гастролей по Южной Америке.
Сам Дягилев в Америку не поехал. Он, как мы уже знаем, панически боялся воды и в последний момент отказался подниматься на палубу корабля. Ромола была вне себя от радости. Это был ее шанс. Двадцать один день в океане и без Дягилева…
10 сентября 1913 года в Буэнос-Айресе Вацлав Нижинский и Ромола де Пульски сочетались браком в католической церкви Сан-Мигель. Нижинский был рад, что сумел вырваться из рук своего покровителя и получить свободу. По всей видимости, ему в тот момент хотелось иметь жену и детей, и Ромола дала ему все это. Нижинский любил ее, и все было весьма и весьма трогательно, особенно в самом начале. Одного не могла дать Ромола — танца, без которого Нижинский не мог жить. Оторвав мужа от Дягилева, Ромола отлучила его от подлинного искусства. И тогда все рухнуло…
После гастролей чета Нижинских отправилась в Петербург, но по дороге остановились в Будапеште у матери Ромолы. Именно там Нижинский получил телеграмму: «Господин Дягилев больше не нуждается в вашей дальнейшей службе».
Так Нижинский был вынужден покинуть труппу. В 1914 году он организовал собственную антрепризу, выступал в театре «Палас» в Лондоне, но особого успеха это предприятие не имело. Гений танца не обладал способностями продюсера. Это был конец головокружительной карьеры Нижинского, повлекший за собой нервный срыв и начало душевной болезни артиста.
По странной прихоти судьбы, в 1936 году дочь Вацлава Нижинского, Кира, родившаяся в 1914 году, выйдет замуж за последнюю любовь Дягилева — Игоря Маркевича. Впрочем, этот брак будет продолжаться недолго, и почти сразу после развода Игорь Маркевич женится второй раз — на итальянской княгине Топазии Каэтани. С ней и с сыном Олегом Маркевич в начале 40-х годов переедет в Италию, где в 1946 году примет итальянское гражданство и будет жить то во Флоренции, то в своем швейцарском замке, занимаясь музыкой, литературой и собирая предметы роскоши.
* * *
Но вернемся к главной теме нашего рассказа. В Германии и Австрии вместе с Игорем Маркевичем Дягилев осматривал музеи, слушал оперы. Во все время путешествия он казался веселым и счастливым. Он, казалось, совершенно забыл про болезни и перестал принимать прописанное ему врачом новое чудодейственное лекарство — инсулин.
По свидетельству самого Игоря Маркевича, Дягилев не просто хотел сделать из него знаменитость, он был тем «агентом-провокатором», который сумел пробудить в юноше творческие силы. Друг Дягилева итальянский композитор Витторио Риети, живший в то время в Париже, помог Игорю с инструментовкой, сам маэстро подсказывал неопытному сочинителю, где должен вступать оркестр, а где должно играть одно фортепьяно.
В поездке по Германии, последовавшей за триумфальным выступлением в Лондоне, где Игорь играл свой фортепианный концерт, и громким приемом у королевских особ, Дягилев водил своего юного друга по местам, знакомым ему с юности. «Тристана и Изольду» они слушали в театре Принца-Регента, и Игорь заметил, что в антракте Дягилев не смог сдержать рыданий. Сорок лет назад, таким же семнадцатилетним юношей, как его теперешний спутник, слушал он эту оперу со своим кузеном Димой Философовым…[8]
Дима был близкий друг, сотрудник, советчик, любимый человек. С ним и с его ближайшими друзьями театральным художником Александром Бенуа и музыкантом Вальтером Нувелем (они все вместе учились в университете) бывший пермский провинциал, быстро завоевавший столицу, затеял свой необыкновенный художественный журнал «Мир искусства». Было это ровно тридцать лет назад… Кстати, незадолго до поездки с Игорем Маркевичем Дягилев виделся с Вальтером Нувелем в Лондоне, обедал с ним.
— Когда же мы теперь увидимся? — спросил на прощанье Дягилев.
— Никогда, — шутливо ответил друг юности.
Шутка шуткой, а прозвучало зловеще…
* * *
В Венецию Дягилев поехал один.
Врачи не разрешали ему ехать в этот город, чей сырой климат был вреден для его здоровья. Но, расставшись, как ему казалось, ненадолго с Маркевичем, он все же приехал в Венецию. Словно для того, чтобы оправдать предсказание гадалки о смерти «на воде».
Дягилев, повторимся, ибо это важно, любил этот город. Для него Венеция не она, а он — роскошный юноша, пленивший его своей красотой. Дягилев не мог жить без гниющего дурмана многочисленных узких каналов и плывущих по ним, как волшебные видения, кривоносых черных гондол. Здесь он превращался в дожа-венецианца и, сидя на площади Сан-Марко, самой радостной площади мира, словно приглашал друзей и знакомых вместе с ним восхититься своей Венецией.
Там он поселился в хорошо знакомом по предыдущим посещениям «Гранд Отеле» в комнате с видом на залив. Он не знал, что этот отель станет последним его земным прибежищем. Он прибыл в Венецию вечером 8 августа 1929 года. Ему оставалось жить всего одиннадцать дней.
Дни эти проходили по-разному. Вначале он даже пытался вставать с постели, вечер следующего дня провел на площади Сан-Марко. Его сопровождал молодой танцовщик Серж Лифарь.
Серж Лифарь (настоящее имя и отчество — Сергей Михайлович) вошел в историю балетного театра не только как выдающийся танцовщик, известный хореограф и руководитель балетной труппы «Парижской Оперы», но и как преданный любовник Дягилева. Лифарь мирился с деспотизмом «шефа», умел быть терпеливым и не рассориться, не убежать от него, как некоторые другие протеже Сергея Павловича. И даже когда их интимные отношения закончились, и Дягилев начал дарить свое внимание другим юношам, Лифарь это покорно стерпел, сохранив верность Дягилеву до конца его дней. А после смерти любовника и наставника он станет едва ли не главным по части того, что имело отношение к имени и художественному наследию Сергея Павловича Дягилева.
Они встретились в начале 1923 года в Париже — пятидесятилетний Сергей Дягилев и восемнадцатилетний Сережа Лифарь. Лифарь, убежавший из Советской России, мечтал о карьере танцовщика, о свободе, ради чего он и оставил родину, родных, первую любовь, и надеялся в «Русском балете» Дягилева занять достойное положение. Но, конечно, он и вообразить не мог, какие отношения вскоре установятся у него с хозяином «Русского балета».
По воспоминаниям современников, Лифарь был изумительно красив и восхищал редкой природной музыкальностью. К тому же он буквально зажигал всех своей энергией. Его обожали и артисты, и зрители. Знаменитый поэт-символист Поль Валери назвал Лифаря «поэтом движения».
Все произошло не сразу. Какое-то время Лифарь, одновременно боготворя и безумно боясь Дягилева, делал все возможное, чтобы держаться подальше от Сергея Павловича и его окружения. Но в июне 1923 года, когда труппа давала в Версале торжественный спектакль «Людовик XIV», уже после представления, Лифарь, набравшись храбрости, подошел к Дягилеву и попросил у него на память программу версальского спектакля. На это Дягилев, который, по всей видимости, уже имел определенные виды на молодого артиста, сказал:
— Прекрасно, Лифарь, зайдите ко мне завтра, я вам дам программу.
Однако Лифарь к Дягилеву не пришел. Впоследствии Сергей Павлович часто вспоминал этот эпизод, говоря:
— Почему ты не пришел за программой! Все было бы иначе, и ты не потерял бы напрасно год!
А Лифарь, видя, что Дягилев ищет встречи с ним, пристально следил за каждым его шагом, продолжал прятаться от него, чем приводило Дягилева в бешенство. Как-то раздраженный упрямством Лифаря Дягилев резко высказался на этот счет, заключив гневную речь словами:
— О нем заботятся, им интересуются, а он нос воротит. Ну и черт с вами — очень вы нужны мне, подумаешь!
На другой день после этого разговора Дягилев уехал в Париж, а вернулся с очередным фаворитом, юным танцовщиком Антоном Долиным. И демонстративно прекратил какие-либо попытки заманить Лифаря в свою постель. Но, по всей видимости, он был слишком увлечен этим молодым человеком, сопротивление которого только еще более притягивало и раздражало. В результате, Дягилев стал постоянно придираться к Лифарю, доводя его чуть ли ни до слез.
Трудно сказать, понимал ли тогда Лифарь, чего добивается Дягилев, но, похоже, догадывался. Ведь все в труппе знали о гомосексуальных наклонностях «шефа», да и сам Сергей Павлович всегда жил со своими любовниками открыто, никого не боясь и не стесняясь.
Однажды Лифарь отправился на концерт Игоря Стравинского, где неожиданно встретился с Дягилевым. И совершенно неожиданно Сергей Павлович из раздраженного и недовольного хозяина влруг опять превратился в задушевного старшего друга. Он обрушил на Сержа потоки ласковых слов, и этот странный разговор привел молодого человека в полное смятение. Он вспомнил все, что говорилось в труппе о фаворитах Дягилева. «Неужели и я для Сергея Павловича его будущий фаворит, неужели он и меня готовит для этого? — спрашивал себя Лифарь и твердо решил. — Нет, все, что угодно, только не это — я никогда не стану фаворитом!»
Позже Лифарь вспоминал:
«Дягилев забросал меня целым потоком ласковых слов: тут были и «цветочек», и «ягодка», и «мой милый, хороший мальчик»…
И все это Сергей Павлович говорил так нежно, так хорошо, так мило, просто, что у меня радостно и признательно забилось сердце от первой ласки в моей жизни (кроме ласки матери), и чьей ласки?
Дягилева, великого Дягилева, моего бога, моего божества!..»
И, конечно, Серж Лифарь стал дягилевским фаворитом. Если маэстро кого-то или что-то хотел, он не отступался никогда, мог вцепиться волчьей хваткой.
Жить и работать с Дягилевым было чрезвычайно трудно. Он часто бывал груб и отличался патологической ревностью (Лифарь даже называл его «Отеллушка»), не позволяя своим любимцам общаться ни с женщинами, ни с мужчинами, включая собственных друзей. Он требовал безоговорочного подчинения всегда и во всем, причем это касалось не только творческих проблем. Стоило, например, Лифарю не надеть подаренную ему Дягилевым шляпу, как тот на него публично накричал:
— Что? Она тебе не идет? Ты хочешь сказать, что у меня нет вкуса, что я не знаю своего ремесла? Вон с глаз моих, негодный щенок!
Однако следует отдать ему должное: он давал своим фаворитам (читай — любовникам) роли, за которые в любой балетной труппе идет жесточайшая борьба. Того же Лифаря Дягилев отправил совершенствоваться танцам в Италию, причем не к кому-нибудь, а к лучшему педагогу Энрико Чекетти. Но и на расстоянии он не забывал о юноше, забрасывал его нежными письмами, а потом и сам приехал к нему. В результате в Италии, в Милане, они пережили то, что у молодоженов называется медовым месяцем. В Италии им было так хорошо, так уютно вдвоем, что у Лифаря от счастья замирало сердце.
Владимир Федоровский в своей книге «Сергей Дягилев, или Закулисная история русского балета» пишет:
«Дягилев и его молодой друг в Милане были счастливы. Лифарь был душой и телом предан маэстро, который полностью занимал его мысли, настолько танцовщик был заворожен исключительной личностью наставника».
Потом они провели несколько дней в Венеции.
Об этой поездке Владимир Федоровский пишет:
«Они сошли с поезда в тот волшебный миг, когда свет менялся, превращая явственные цвета дневной живописи в подчеркнуто определенные, чуть ли не резкие очертания, свойственные гравюре.
Дягилев, впервые обратившись к Лифарю на «ты», произнес слова, которые вскоре войдут в анналы великих историй любви XX века: «Хочешь взять фиакр или гондолу?»
Разумеется, молодой человек без колебаний выбрал гондолу. И Дягилев, мастер любовных недомолвок, рассмеялся… Высоко в небе кружила пара молодых орлов. Обе хищные птицы какое-то время летели рядом, согласно взмахивая крыльями, затем вместе развернулись и опустились на верхушку дерева.
Любуясь этим двойным символом мощи, свободы и зоркости, Сергей Лифарь спрашивал себя, должен ли он видеть в нем счастливое предзнаменование. Молодость и страсть, жившая в нем, вели его к славе.
Это было 20 августа 1924 года. «Глубокая синева отражалась в черной поверхности Большого канала, едва приметно плескавшегося», — рассказывает Лифарь в своих воспоминаниях. В воздухе веяло той мирной, чистой и созерцательной мягкостью, которая часто свойственна великим свиданиям. Все казалось юноше пленительным, и прежде всего — сам Дягилев, который превратился «в гордого и счастливого венецианского дожа».
Они провели в Венеции пять дней, и все это время с лица «адвоката» «Русского балета» не сходила счастливая улыбка. Он любил греться под ласковым итальянским солнышком, устроившись за столиком кафе «Флориан» на площади Святого Марка, и чувствовал себя там как дома. Из суеверия он никогда не позволял своему любимцу проходить между двумя колоннами на Пьяццетте».
После Венеции они приехали в Падую. Лифарь вспоминает:
«Здесь, в Падуе, завершилось мое перерождение красотой и искусством, здесь, в городе Святого Антония, был заключен мой вечный союз с Дягилевым».
С этого момента Лифарь начал жить исключительно танцем и Сергеем Павловичем.
Что это была за жизнь? Можно только догадываться, но, похоже, в ней перемешались и ревность Дягилева, и его отеческая забота о Лифаре, и капризы стареющего маэстро, и его стремление довести своего юного друга до совершенства. На страницах книги «Дягилев и с Дягилевым» Лифарь пишет:
«Часто в минуты приливов нежности — таких минут было особенно много в 1925 и 1926 годах, когда казалось, что наша дружба бесконечна, когда из нас обоих никто не думал ни о смерти, ни о горе, ни о конце дружбы, когда казалось, что мир был создан для нас и только для нас, — мой Котушка (так ласково называл Лифарь Дягилева), мой громадный и нежный Котушка, останавливая не только движение, но и движение дыхания и мысли восклицал: «Сережа, ты рожден для меня, для нашей встречи! «».
Однако как бы ни хотелось Лифарю оставаться единственным дягилевским возлюбленным, за это право столь же настойчиво, как и он, боролся и другой приближенный Дягилева — Борис Кохно.
Владимир Федоровский пишет:
«Дягилев уехал в Монте-Карло, а Лифарь — в Париж, где вся труппа должна была собраться в начале сентября.
Но, когда 31 августа руководитель «Русского балета», в свою очередь, вернулся в столицу в сопровождении друзей — Антона Долина и Бориса Кохно, — Лифарь сразу почувствовал, что между ним и его возлюбленным вырастает «живая стена». С разговорами с глазу на глаз было покончено. И вот, после проведенных в Италии сладостных мгновений, он оказался погруженным в еще более мучительное одиночество, чем то, которое испытывал в Турине.
Пробудился демон ревности…
Между Лифарем и Борисом Кохно началось жестокое соперничество. В самом деле последний был не только личным секретарем руководителя «Русского балета», но и влиятельным его помощником, почти что серым кардиналом. Этот умный и красивый, хитрый и энергичный человек сумел обвести Дягилева вокруг пальца и совершенно не хотел, чтобы конкурент уничтожил его влияние. И потому старался отстранить Лифаря или по крайней мере удерживать его на расстоянии».
К тому же незадолго до смерти у Дягилева появился новый и последний друг, семнадцатилетний Игорь Маркевич. И Лифарю уже не стало места рядом с Дягилевым. И все же именно Серж Лифарь будет в 1929 году рядом с умирающим в Венеции Дягилевым. Борис Кохно, которого Дягилев сделал своим секретарем и дал возможность выступать автором либретто его балетов, приедет позже, уже в разгар болезни.
* * *
Состояние здоровья Дягилева все ухудшалось, его странная болезнь одолевала и наводила на самые печальные мысли. Лежа в постели, маэстро вспоминал, что любил в этой жизни, рассказывал Сержу Лифарю о щемящих душу пейзажах Левитана, о Шестой симфонии Чайковского, напевал своим сильным, но неприятным и негибким голосом мелодии из «Тристана и Изольды».
Дягилев, казалось, не понимал, что умирает. Вернее, он этого так и не понял. Самое страшное произошло слишком быстро. С 12 августа температура начала неумолимо расти и к следующему дню достигла 39 градусов. В эти два дня Дягилев послал Борису Кохно телеграмму:
«Болен. Срочно приезжай».
Приезд Кохно вселил в Дягилева надежду. 17 августа, войдя в пронизанный венецианским солнцем дягилевский номер, Борис увидел друга улыбающимся и веселым.
— Теперь ты приехал и все будет хорошо, — прошептал маэстро.
Ему оставалось еще два дня жизни. Приезд Кохно дал умирающему иллюзию возвращения всего прежнего — здоровья, творчества, планов на будущее.
Борис Кохно вошел в жизнь Дягилева в тот самый момент, когда Леонид Мясин, танцовщик, хореограф и сильнейшая дягилевская привязанность, его покинул. Приход Кохно поразительно напоминал явление самого Мясина за семь лет до этого. Мясин пришел в московский отель «Метрополь» по вызову Дягилева, подбиравшего танцовщиков для «Русского балета» в Париже. Кохно не имел к балету никакого отношения. Это был литературно одаренный семнадцатилетний юноша, бежавший с матерью от ужасов революции, и его единственным багажом на причале в Константинополе были поэтические книги, вещь в эмиграции практически бесполезная. В Париже он явился к Дягилеву в его гостиничный номер в надежде хоть как-то устроиться в этой бесперспективной, почти безнадежной изгнаннической жизни. Договориться о работе удалось на удивление быстро. Когда же Борис осторожно спросил о своих будущих обязанностях, Дягилев ответил ему по-французски:
— Стать необходимым.
Борис все понял правильно и стал необходимым. Он помогал Дягилеву в организаторских делах, писал либретто для балетов, короче, находился в орбите «шефа», был «своим» человеком.
Такой же «своей» была Мися Серт, которую Дягилев вызвал телеграммой, когда его состояние стало совсем угрожающим.
* * *
Красавица Мизия, или просто Мися, как все называли ее на русский лад, родилась в 1872 году в Санкт-Петербурге под именем Мария-София Годебска, а в историю вошла как Мися Серт, любимая модель Огюста Ренуара, муза Игоря Стравинского, героиня Марселя Пруста и Жана Кокто.
В России она оказалась случайно. Ее мать, Эжени-Софи-Леопольдин Сервэ, планировала рожать в Брюсселе, но, получив анонимное письмо о том, что ее супруг, скульптор Сиприен Годебски, прекрасно проводит время в России, в имении князей Юсуповых, решила отправиться к мужу и лично узнать, что происходит. Путешествие по занесенной снегом России стало для находящейся на девятом месяце беременности женщины роковым: в первый же день своего прибытия в Царское Село она умерла во время родов.
Поначалу Мисю, родившуюся в России, но проведшую в этой стране всего несколько дней и никогда не говорившую по-русски, воспитывала бабушка, владелица огромного поместья под Брюсселем, одна из ближайших подруг бельгийской королевы. В ее старинной вилле всегда было множество гостей; семь роялей, расположенных в бальных залах, не умолкали, казалось, ни на минуту. Неудивительно, что нотной грамотой Мися овладела намного раньше, чем азбукой.
В один из дней она была удостоена чести сыграть самому Ференцу Листу. Великий композитор тогда посадил очаровательное дитя себе на колени и попросил сыграть Бетховена. Это было так мило, и все вокруг громко аплодировали.
Чуть повзрослев, она сбежала в Лондон. Говорили, что в английскую столицу девушка уехала со своим любовником, который был на сорок лет ее старше.
Как бы то ни было, через два месяца в Париж вернулась уже совсем другая Мися — взрослая, независимая, знающая себе цену. Средства на жизнь она зарабатывала себе сама, давая уроки музыки Бенкендорфам — семье русского посланника в Париже.
А вскоре вышла замуж за своего кузена Тоде Натансона, журналиста, владеющего на паях с братом журналом «Ревю бланш». Кстати сказать, триста тысяч франков, полученных от бабки в качестве приданого, Мися истратила за один день, оставив их в лучшем магазине. Слова «шопинг» тогда не существовало, но, похоже, процесс этот захватил определенную категорию женщин с появлением первых торговых лавок и первых денег.
Поначалу семейная жизнь Миси складывалась как нельзя лучше. В загородном имении супругов каждые выходные собиралось интересное общество, ведь «Ревю бланш» был одним из самых популярных среди парижской богемы изданий. Излюбленным развлечением Миси было устроиться в тени деревьев с книгой, в то время как великий Тулуз-Лотрек кисточками щекотал ее голые пятки, рисуя на них «невидимые пейзажи».
Но вскоре у Тоде Натансона начались финансовые проблемы. Для того чтобы поправить ситуацию, он нашел инвестора — владельца самой популярной на тот момент во Франции газеты «Матен» Альфреда Эдвардса…
А в феврале 1905 года Альфред Эдвардс и Мися сыграли свадьбу, и с тех пор главным занятием новоявленного супруга, бывшего на шестнадцать лет старше Миси, стала покупка вееров и драгоценных камней для своей молодой жены.
Несмотря на то что она никогда не любила Альфреда («Во время занятий любовью с ним я составляла меню завтрашнего обеда», — призналась как-то Мися подругам), красивая жизнь ей была явно по вкусу. Супруги владели огромной квартирой в Париже, на улице Риволи, что прямо напротив сада Тюильри и Лувра, и одними из первых обзавелись роскошной яхтой.
Благодаря деньгам и влиянию мужа дом Миси быстро стал одним из самых популярных в Париже. Марсель Пруст писал ей письма, а она даже не распечатывала их, знаменитый летчик Ролан Гаррос, чьим именем сейчас назван самый престижный в мире теннисный турнир на грунтовых кортах, брал ее с собой в полет над Парижем, Пабло Пикассо предлагал стать свидетельницей на его свадьбе с русской балериной Ольгой Хохловой, Огюст Ренуар лично приезжал, чтобы написать ее портрет.
Казалось бы, вот оно — счастье… но вскоре Мися уже была увлечена испанским художником Хосе-Мария Сертом, за которого она вышла замуж. Кроме того, в ее жизни появился «безумный русский» Сергей Дягилев, с которым Мися познакомилась в 1908 году во время премьерного показа «Бориса Годунова» в парижской «Опера». Спектакль так потряс Мисю, что она скупила все нераспроданные билеты, чтобы у Дягилева сложилось полное впечатление финансового успеха.
Их дружба продолжалась больше двадцати лет. Дягилев говорил, что Мися Серт (к тому времени у мадам была уже эта фамилия) — единственная женщина, на которой он мог бы жениться. Мися знала все нюансы личной жизни своего друга. В 1913 году, оказавшись в Венеции в номере Дягилева, она стала свидетельницей того, как он узнал о женитьбе Вацлава Нижинского, своего главного любимца.
Дягилев пригласил Мисю к себе, чтобы послушать исполнение «Волшебной лавки» на музыку Джоаккино Россини. Серт пришла с зонтиком, который во время ее игры на рояле Дягилев то открывал, то закрывал. Закончив игру, она попросила Сергея Павловича оставить вещь в покое:
— Разве вы не знаете, что это дурная примета — открывать зонт в комнате?
Суеверный Дягилев стал белым, как мел, и отбросил зонт. И вот именно в этот момент раздался стук в дверь: принесли телеграмму с известием о женитьбе Нижинского. Через несколько мгновений вся гостиничная мебель была разрушена. И только Мисе Серт оказалось под силу успокоить взбешенного Дяга (так друзья называли между собой Сергея Павловича).
Не раз деньги Миси выручали «Русские сезоны» от неминуемого, как казалось, краха. Например, именно благодаря четырем тысячам франков, которые она подарила Дягилеву, состоялась премьера балета «Петрушка». Без этой суммы служащие «Гранд-Опера» отказывались выдавать русским артистам костюмы.
С другой стороны, знакомство с Дягилевым дало Мисе возможность связать себя с «Русским балетом», в делах которого, творческих и прочих, она принимала неутомимое участие, являясь как бы его «некоронованной королевой». В чем это выражалось? Очень просто — Мися платила за все. Кстати сказать, на ее средства Сергея Павловича и похоронили. В 1929 году, словно почувствовав что-то неладное, она вместе со знаменитой Коко Шанель (та восхищалась балетом и часто ходила в театр на выступления Нижинского) приехала в Венецию.
* * *
Мися Серт приехала в Венецию 17 августа и обратила внимание на то, что, несмотря на свойственную этому времени года жару, Дягилева бил озноб, и он никак не мог согреться. На него надели сюртук — единственную теплую вещь, имевшуюся в наличии. Теплый свитер, купленный Мисей в венецианской лавке, Серж был уже не в силах надеть. Он впал в забытье. Серж Лифарь утверждает, что в бреду Дягилев разговаривал на смеси языков — французского и английского.
Температура поднималась все выше и выше. Итальянские доктора, не отходившие от Дягилева, не понимали, как объяснить происходившее.
Рядом с умирающим находились Серж Лифарь, Борис Кохно, Мися Серт и великая Коко Шанель.
В тот август последняя вместе со своим близким другом герцогом Вестминстерским и Мисей Серт совершала на яхте герцога небольшое путешествие. Зная, что Дягилев в Венеции, они решили его навестить. Состояние Дягилева их потрясло, а он пришел в восторг от того, что их видит.
Мися, уверенная, что Дягилев обречен, осталась в Венеции, а Коко Шанель продолжила задуманное путешествие.
19 августа началась агония. Температура поднялась до отметки 41 градус. Лифарь делал уколы каждые десять минут и поливал голову Дягилева одеколоном. Католический священник, вызванный Мисей, нехотя (ведь умирающий был православным) прочитал молитву об отпущении грехов. Но вот наступало утро 19 августа 1929 года. Дягилев умер с первыми солнечными лучами…
И тут у его тела разыгралась жуткая сцена. Лифарь бросился на Дягилева с одной стороны, Кохно — с другой, они начали отпихивать друг друга, между ними завязалась истерическая борьба. Это напоминало битву за эксклюзивное право на обладание тем мифом, который непременно должен был родиться одновременно с физической смертью их покровителя. Примерно то же самое, по всей видимости, должно было происходить и на острове Святой Елены, когда скончался великий Наполеон.
Мися Серт вспоминает:
«В маленькой комнате отеля, где только что умер самый большой кудесник искусства, разыгралась чисто русская сцена, какую можно встретить в романах Достоевского. Смерть Сержа стала искрой, взорвавшей давно накопившуюся ненависть, которую питали друг к другу жившие рядом с ним юноши. В тишине, полной подлинного драматизма, раздалось какое-то рычание: Кохно бросился на Лифаря, стоявшего на коленях по другую сторону кровати. Они катались по полу, раздирая, кусая друг друга, как звери. Две бешеные собаки яростно сражались за труп своего владыки. Мы с сиделкой с огромным трудом разняли их и заставили выйти из комнаты».
Владимир Федоровский пишет:
«Мися и Шанель поспешили привести врачей с яхты, но те ничего не могли понять в состоянии Дягилева и диагностировали то обострение ревматизма, то брюшной тиф.
Ночью с 18-го на 19-е августа к больному позвали священника из православной церкви. Дягилев уже был в коме и не замечал, что происходит вокруг него. В два часа началась агония.
В это время с умирающим были двое из последних его возлюбленных: Серж Лифарь сидел у постели, поддерживая голову Дягилева, Борис Кохно тоже рядом. В ногах пристроилась Мися Серт.
На рассвете 19 августа, без четверти шесть, голова усопшего спокойно опустилась на подушки. Все было кончено. В это мгновение первые лучи солнца, брызнувшие из-за горизонта, озарили лицо покойного, по которому катились крупные слезы. Дягилеву было всего пятьдесят семь лет. Внезапно между Кохно и Лифарем вырос призрак ревности, и они, обезумев от горя, принялись оспаривать друг у друга тело. Кохно набросился на Лифаря, стоявшего на коленях с другой стороны постели. Они покатились по полу, кусая друг друга, как собаки».
Отголосок описанной сцены можно найти у Лифаря:
«Я выталкивал прочь Кохно, Кохно хотел вытолкнуть меня, в результате нам обоим было сказано удалиться».
Психологически эта дикая сцена вполне объяснима — с уходом Дягилева «мальчики» лишились не только друга и «повелителя»; в некотором смысле, они лишились жизненной опоры, человека, рядом с которым и благодаря которому протекала их собственная, как творческая, так и личная жизнь. «Империя Дягилева» держалась на его власти, на организаторском гении и редчайшем художественном чутье своего монарха. Как и любую другую империю (история тому свидетель), ее раздирали внутренние противоречия, тайные интриги, глубоко запрятанные ревность и ненависть к фаворитам владыки. Именно поэтому, кстати, даже самые, казалось бы, великие и несокрушимые империи заканчивались со смертью своих императоров.
Мися Серт в этот момент единственная повела себя по-мужски: она бросилась к ювелиру, чтобы заложить свое бриллиантовое колье, ведь касса Дягилева, как обычно, была пуста, и взять деньги на похороны было неоткуда. По дороге она повстречала Коко Шанель, которая, предчувствуя недоброе, упросила герцога Вестминстерского повернуть яхту назад. Проблемы с похоронами были решены: Шанель взяла расходы на себя. Так в последний раз гениальная женщина выручила своего гениального друга.
Итальянский композитор Альфредо Казелла в своих «Мемуарах» свидетельствует:
«Он умер один, в гостиничном номере, бедный, каким был всегда. Он жил здесь в кредит, не имея возможности оплатить гостиницу».
Конечно, насчет того, что Дягилев умер один, итальянец не прав, но вот в остальном с ним нельзя не согласиться. Действительно, после смерти маэстро не осталось никаких денежных сбережений, и он был похоронен на средства богатых покровительниц своего искусства.
На следующий день рано утром от отеля отплыли несколько черных гондол. В одной из них находится гроб. Типично венецианская похоронная процессия уносила к траурному острову Сан-Микеле тело великого чародея русского балета. Его сопровождали Кохно и Лифарь, Мися Серт и Коко Шанель.
Владимир Федоровский пишет:
«На следующее утро в гостиницу доставили гроб. Покойного опустили туда вместе с маленьким распятием, которое вложила Дягилеву в руки Мися Серт сразу после того, как он скончался.
Тело отвезли в большой погребальной гондоле, украшенной фигурами ангелов с позолоченными крыльями, сначала в православную церковь, а потом на маленькое русское кладбище на острове Сан-Микеле. В первой из трех гондол кортежа сидели вновь объединившиеся Кохно и Лифарь.
Как и предсказала старая цыганка, смерть действительно сопровождала царя русского балета по воде…
Когда гондола прибыла на остров Сан-Микеле, Кохно и Лифарь на коленях подтащили гроб к могиле, а Лифарь чуть не бросился в яму.
Зрелище, достойное великого артиста, каким и был Дягилев».
Это может показаться странным, но в «Мемуарах» Миси Серт имя Коко Шанель не встречается ни разу. Таково было желание самой Шанель.
— Я сама напишу о себе, — сказала она.
— А тебе и писать ничего не надо, — ответила Мися. — Просто опубликуй свои бухгалтерские книги.
Коко Шанель и Мися Серт до последнего оставались самыми близкими людьми. Мися помогала Коко залечивать душевные раны после неудачных романов. А Шанель пришла Серт на помощь, когда обожаемый ею Хосе-Мария увлекся грузинской художницей Русей Мдивани и попросил Мисю о разводе.
В последние годы жизни Мися увлеклась морфием. Она в открытую употребляла наркотики, делая себе уколы прямо на улице. Однажды ей даже пришлось сутки провести в полицейском участке среди проституток и бродяг, так как ее имя было обнаружено в списке торговцев наркотиками.
Конец наступил в 1950 году. Коко Шанель пыталась вытащить подругу из депрессии, отправившись с ней в санаторий в Швейцарию. Но все уже было бесполезно. В возрасте семидесяти восьми лет Миси не стало. Незадолго до смерти она призналась подруге:
— А знаешь, жизнь все-таки не так прекрасна!
* * *
Могила Сергея Павловича Дягилева находится на кладбище острова Сан-Микеле. Рядом похоронен Игорь Стравинский, один из дягилевских «сыновей», которого маэстро отыскал, вывел на дорогу и благословил на большое плавание. Потом Стравинский рассорился с Дягилевым, они даже перестали разговаривать и общаться.
Стравинскому казалось, что Дягилев на нем наживается, эксплуатируя его талант. Кто он, собственно, такой, этот Дягилев? Не композитор, не художник, не танцор. Никто! Он просто зачем-то примазывается к настоящим творцам. Его место ниже, гораздо ниже, он — антрепренер, импресарио, всего-навсего балетный менеджер. Наверное, так же думали и другие, кто, причисляя себя к истинным творцам, отказывал в этом Дягилеву.
Но вот удивительное дело — существует термин «дягилевская эпоха мирового балета», и эпоха эта признана временем наивысшего расцвета балетного искусства. Так кто же все-таки этот человек, не писавший ни музыки, ни декораций, не ставивший балетов, но вдохновлявший музыкантов, художников и хореографов, дававший им лишь творческие задания и требовавший, чтобы работа, за которую он платит, была гениально совершенной? Над этим стоит задуматься.
Знаменитый танцовщик Сергей Лифарь в книге «Дягилев и с Дягилевым» пишет:
«Он умел не только организовывать художественное творчество, соединять людей искусства, создававших неожиданное для них самих, но…сам был участником, сотрудником этого неожиданного творчества… Дягилевская печать лежит на всех произведениях, вызванных им к жизни и сплоченных им художников, создававших новую эпоху в искусстве, во всех его областях».
В самом деле, прозорливость Дягилева позволяла ему угадывать в человеке художественный талант, гениальную сущность. Своим огнем он зажигал, вызывал, поддерживал и развивал в художнике скрытое пламя, о котором тот и сам порой не догадывался. Недаром, как вспоминает Лифарь, Д ягилев «любил, когда говорили, что он похож на Петра Великого». В них действительно было немало общего — ив размахе, и в парадоксальности поступков, и в горячей любви к России. Главное отличие заключалось в том, что Петр Великий проводил свои реформы в России, насаждая западноевропейскую культуру на ее территории, а великий Дягилев хотел произвести реформы в мировой культуре, показывая силу и мощь русского искусства за границей.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.