Венеция Иосифа Бродского

.

В Европе — в той же Италии, к примеру, — я, когда там оказываюсь, пытаюсь жить, быть, а не дефилировать как турист. И в итоге за все время моих путешествий по Италии видел я там довольно мало.
Считается, что русских можно разделить на две категории: на тех, кто обожествляет Францию, и тех, кто без ума от Италии. Так уж сложилось, что Франция и Италия всегда были особенно притягательны для русской души. Если такое деление допустимо, то безусловно Иосиф Александрович Бродский относился ко второй категории. С Италией он был связан особенно. Уже в юности он читал итальянскую литературу. Но сначала в его жизни появилось итальянское кино.


Он родился в 1940 году в Ленинграде, пережил блокаду, послевоенную бедность и тесноту. В неполные шестнадцать лет, закончив семь классов и начав восьмой, он бросил школу и поступил учеником фрезеровщика на завод. Потом он загорелся идеей стать врачом и месяц проработал в больнице. Потом был истопником в котельной, матросом на маяке, рабочим в геологической экспедиции…
В восемнадцать лет он начал писать стихи, а в 1963 году в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень». В этой статье Иосиф Бродский клеймился за «паразитический образ жизни».
13 февраля 1964 года Бродского арестовали по обвинению в тунеядстве. Состоялся показательный суд, и поэт был приговорен к максимально возможному по закону о «тунеядстве» наказанию — к пяти годам принудительного труда в отдаленной местности. Он был сослан в Архангельскую область и поселился в деревне Норенская.
По прошествии полутора лет это наказание было отменено, но Бродский не изменил себе.
12 мая 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: либо немедленная эмиграция, либо (опять же на выбор) тюрьма и психбольница.

Иосиф Бродский
Выбрав эмиграцию, поэт пытался максимально оттянуть день отъезда, но его торопили. В результате 4 июня 1972 года он вылетел из Ленинграда в Вену.
В Австрии Бродский остановился у жившего там английского поэта Уистена Хью Одена, которого Бродский много переводил. Именно Оден принял большое участие в судьбе Бродского, помог сделать первые шаги за границей, как-то обустроиться.
Однако свою вторую родину Бродский обрел не в Австрии, а в США, где в течение двадцати с лишним лет он работал преподавателем в американских университетах: сначала в должности приглашенного профессора на кафедре славистики Мичиганского университета (там он преподавал историю русской литературы, русской поэзии XX века, теорию стиха), а потом, с 1981 года, в Нью-Йорке. Опыта преподавания у Бродского не было никакого. До отъезда из СССР он не только никогда не преподавал и не учился в университете, но даже и среднюю школу не окончил. Получается, что все свои колоссальные энциклопедические знания он приобрел путем самообразования.
Параллельно Бродский продолжал писать, получил широкое признание в зарубежных научных и литературных кругах, был удостоен ордена Почетного Легиона во Франции.
В 1986 году написанный по-английски (говорил Бродский с сильным русским акцентом, но писал на английском безупречно) сборник эссе Бродского «Less than one» (Меньше единицы) был признан лучшей литературно-критической книгой года в США, а в Англии он был признан «лучшей прозой на английском языке за последние несколько лет».
В декабре 1987 года Бродский стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, которая была присуждена ему за «всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии». В Стокгольме, на вопрос интервьюера, считает он себя русским или американцем, Бродский ответил: «Я еврей, русский поэт и английский эссеист».
А тем временем в СССР в 1983 году умерла мать Бродского. Немногим более года спустя умер его отец. Оба раза поэту-изгнаннику отказали во въездной визе, лишив возможности приехать на похороны родителей.
* * *
На своем пятидесятилетии, 24 мая 1990 года, Бродский заявил, что до конца жизни останется холостяком. Но так уж сложилось, что в тот же год он познакомился в Париже с Марией Соццани, молодой переводчицей, учившейся в Сорбонне. В то время Бродский читал в Сорбонне лекции. Отец Марии, Винченцо Соццани, был высокопоставленным управляющим в компании «Пирелли», а мать была русская, из аристократического рода Трубецких. Мария была исключительно красивая, умная и образованная женщина, окончила Венецианскую консерваторию, хорошо знала музыку, говорила на четырех языках. Она словно сошла с полотен великих мастеров Возрождения; сошла, чтобы войти в его, Иосифа Бродского, одинокую жизнь…
Мария написала Бродскому письмо. Потом они некоторое время переписывались. Бродский влюбился практически сразу. Потом он увез Марию в Стокгольм, и 1 сентября 1990 года они там поженились.
В июне 1993 года у них родилась дочь — Анна-Мария-Александра, названная так в честь Анны Ахматовой, а также Марии и Александра Бродских — родителей поэта. Знаменитый танцовщик Михаил Барышников, верный друг Бродского, присутствовал на крестинах.
Осень 1993 года Бродский провел с семьей на Искье, острове в Тирренском море, недалеко от Неаполя.
* * *
А в СССР тем временем началась перестройка. Там стали публиковаться литературоведческие и журналистские статьи о поэте, начали выходить его книги. Последовали приглашения на родину, но Бродский постоянно откладывал приезд: его смущала публичность такого события, возможные чествования, внимание прессы, которым явно бы сопровождался его визит. В свое время он мечтал вернуться, но это было, когда еще были живы его родители. Но ни его к ним, ни их к нему тогда не пустили. Сейчас же поэт достаточно определенно высказался о своем окончательном невозвращении:
«Я не хочу видеть, во что превратился тот город Ленинград, где я родился. Не хочу видеть вывески на английском, не хочу возвращаться в страну, в которой я жил и которой больше нет… Когда тебя выкидывают из страны — это одно, с этим приходится смириться. Но когда твое Отечество перестает существовать — это сводит с ума».
Не хотел Бродский возвращаться в Россию и потому, что его друзья и так стали приезжать к нему, чтобы пообщаться. Родителей уже не было в живых, все стало другим, вот он и не хотел появляться как некая приезжая дива, когда у русских людей и без него было множество забот. Возвращения всегда трудны. К тому же, если бы действительно встал вопрос о переезде, он, скорее всего, выбрал бы Италию. Об этом они не раз говорили с женой: он получил бы работу в Перудже, в университете для иностранцев, а там было бы видно. Но это были только разговоры…
Тем не менее Мария Соццани-Бродская утверждает:
«Все это вовсе не означает, что он был безразличен или враждебен по отношению к России. Он вообще очень редко был безразличен в отношении чего бы то ни было. Он очень внимательно следил за событиями в России, прежде всего, в области литературы. Получал множество писем, люди присылали ему свои стихи. Был в восторге от того, как много там поэтов, — впрочем, у многих в стихах чувствовалось его влияние, что, с одной стороны, приносило ему большое удовлетворение, а с другой, — удивляло».
* * *
Бродский часто бывал в Венеции. Он обожал этот город. В последнее время он стал останавливаться там в Палаццо Марчелло. Это дворец принадлежал графу Джироламо Марчелло, представителю одного из самых видных семейств Венеции. С графом Марчелло его познакомила Мария, и они подружились. Судя по всему, Бродскому было хорошо в его дворце.
Граф Марчелло оказался очень богат. В его дворце висел портрет одного его далекого предка, но это была лишь копия, подлинник висел во Флоренции, в знаменитой галерее Уффици, поскольку автором портрета был сам Тициан. Одна из комнат на верхнем этаже дворца была расписана фресками. Граф лишь махал рукой: чепуха, всего лишь XVIII век. В библиотеке графа полки были разделены на две части: «до Наполеона» и «после Наполеона».
Одно из последних стихотворений Бродского называется «С натуры». Оно посвящено Джироламо Марчелло и его дворцу:

… Здесь, где столько
пролито семени, слез восторга
и вина, в переулке земного рая
вечером я стою, вбирая
сильно скукожившейся резиной
легких чистый, осенне-зимний,
розовый от черепичных кровель
местный воздух, которым вдоволь
не надышаться, особенно — напоследок!
пахнущий освобожденьем клеток
от времени…

Похоже, это уже не просто предчувствие смерти, это знание о ней.
Американский художник Роберт Морган, более трех десятилетий живший в Венеции и хорошо знавший Бродского, объясняет тягу поэта к Венеции следующим образом:
«Она напоминала ему Петербург. Ему нравились венецианские туманы, запах замерзших водорослей».
Бродский был северным человеком, терпеть не мог жару и старался приезжать в Венецию только зимой. В те времена по широкому каналу Джудекка ходили не только пассажирские, но и грузовые суда. Среди них часто попадались и суда под советским флагом. Каждый раз, когда Бродский видел этот флаг, он приветствовал его неприличным жестом. Дело в том, что его всю жизнь не оставляло чувство обиды на свою бывшую родину. Ему не разрешили приехать на похороны родителей, и этот запрет вызвал у него ненависть к режиму, которую он испытывал до самой смерти.
В Италии в левых интеллектуальных кругах Бродского не любили. По этой причине он не пользовался здесь особой популярностью. Венецианский мэр — коммунист Массимо Каччари — вообще относился к Бродскому с пренебрежением. Однако все мгновенно изменилось, как только он получил Нобелевскую премию.
* * *
Венецианские темы занимают немалое место в творчестве Бродского. Достаточно прочитать такие стихотворные произведения поэта, как «Лагуна», «Венецианские строфы» и «Посвящается Джироламо Марчелло»…
Знаменитое эссе Бродского «Набережная Неисцелимых» (Fondamenta degli incurabili) также посвящено Венеции. Эссе было написано по-английски в 1989 году, и многие считают его лучшей прозаической вещью поэта. Оно написано короткими отрывками, и в каждом отрывке описывается одна картинка или одно чувство, а в целом эссе — это своеобразная мозаика впечатлений Бродского от Венеции.
В стихотворении «Лагуна» (1973) И. А. Бродский дает несколько весьма метких описаний Венеции. Вот одно из них:

Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных жизней…

А вот небольшая цитата из замечательного эссе «Набережная Неисцелимых»:
«Зимой в этом городе, особенно по воскресеньям, просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, точно за кисеей позвякивает на серебряном подносе гигантский чайный сервиз в жемчужном небе».
Стихотворение «Лагуна» стало первым стихотворением Бродского не о России или Америке. Оно о Венеции, о городе, который поэт вписал в свою биографию. А город — в себя. В этом стихотворении Венеция — это удивительный, ни на что не похожий город. Поэт называет Венецию «сырой страной», «тонущим городом», где «гондолу бьет о гнилые сваи», где «Рождество без снега, шаров и ели», где «Адриатика ночью восточным ветром канал наполняет, как ванну, с верхом»…

Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на —
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветром, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.

Львы для Бродского стали знаком всего, что связано с Венецией. Он пишет:
«В этом городе львы на каждом шагу, и с годами я невольно включился в почитание этого тотема, даже поместив одного из них на обложку моей книги: то есть на то, что в моей специальности точнее всего соответствует фасаду».
И конечно же знаменитые венецианские дворцы (палаццо) — их Бродский называет «шеренгой спящих циклопов, возлежавших в черной воде». В своем эссе о Венеции он пишет:
«По обе стороны, по колено в черной как смоль воде, стояли огромные резные сундуки темных палаццо, полные непостижимых сокровищ — скорее всего, золота, судя по желтому электрическому сиянию слабого накала, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях. Общее впечатление было мифологическим, точнее — циклопическим».
А вот несколько ярких фрагментов из «Венецианских строф — 1», написанных Бродским в 1982 году. Здесь Венеция — это «мокрая коновязь пристани», где «скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая вразнобой тишину». «Площадь пустынна, набережные безлюдны. Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе». В Венеции Бродского «ночью делать нечего», и «под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий, отшатывается от вас». Здесь «ночью мы разговариваем с собственным эхом; оно обдает теплом». Здесь «дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры, плохо освещены», здесь «вода аплодирует, и набережная — как иней».
«Венецианские строфы — 2» также были написаны в 1982 году. И здесь Венеция предстает городом, где «сырость вползает в спальню, сводя лопатки». «Город выглядит как толчея фарфора и битого хрусталя». Здесь «ушную раковину заполняет дребезг колоколов», здесь «бредут к водопою глотнуть речную рябь стада куполов», здесь «шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки, как непарная обувь с ноги Творца».
Концовка этого стихотворения потрясает:

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
мелких бликов тусклый зрачок казня
за стремленье запомнить пейзаж, способный
обойтись без меня.

Восприятие Венеции как красочного карнавала, как чего-то веселого и яркого чуждо Бродскому. Он любил приезжать сюда зимой. Зимой в Венеции мало туристов, все черно-серое, и здесь можно побыть одному, самому по себе. Именно поэтому для Бродского Венеция — это город, где нет времени, это вечность, которая вполне может обойтись без любого отдельно взятого человека.
В стихотворении «Посвящается Джироламо Марчелло» (1988) также есть несколько строк о Венеции:

Набережная выглядела бесконечной
и безлюдной. Зимний, потусторонний
свет превращал дворцы в фарфоровую посуду
и население — в тех, кто к ней
не решается прикоснуться.

В эссе «Набережная Неисцелимых» Бродский пишет: «Глаз в этом городе обретает самостоятельность, присущую слезе. С единственной разницей, что он не отделяется от тела, а полностью его себе подчиняет. Немного времени — три-четыре дня, — и тело уже считает себя только транспортным средством глаза, некоей субмариной для его то распахнутого, то сощуренного перископа…
Причина, конечно, в местной топографии, в улицах, узких, вьющихся, как угорь, приводящих тебя к камбале площади с собором посередине, который оброс ракушками святых и чьи купола сродни медузам. Куда бы ты, уходя здесь из дому, ни направился, ты заблудишься в этих длинных витках улиц и переулков, манящих узнать их насквозь, пройти до неуловимого конца, обыкновенно приводящего к воде…
На карте город похож на двух жареных рыб на одной тарелке или, может быть, на две почти сцепленные клешни омара… У него нет севера, юга, востока, запада; единственное его направление — вбок. Он окружает тебя, как мерзлые водоросли, и чем больше ты рыщешь и мечешься в поисках ориентиров, тем безнадежнее их теряешь. И желтые стрелки на перекрестках мало помогают, ибо они тоже изогнуты. В сущности, они играют роль не проводника, а водяного».
Венеция для Бродского никогда не замыкалась в ее географической и исторической реальности. Она являет для него воплощение вечности, красоты и грусти. Это те измерения, которые, как представлялось поэту, единственно подходят к Венеции и помогают понять природу этого удивительного города на воде.
Бродский любил смотреть на воду, она зачаровывала его. Для него вода всегда была эквивалентом времени («поставленное стоймя кружево венецианских фасадов есть лучшая линия, которую где-либо на земной тверди оставило время — оно же — вода»), она «снабжает красоту ее двойником».
Бродский поясняет:
«Я всегда был приверженцем мнения, что Бог или по крайней мере Его дух есть время. Может быть, это идея моего собственного производства, но теперь уже не вспомнить. В любом случае я всегда считал, что раз Дух Божий носился над водою, вода должна была его отражать. Отсюда моя слабость к воде, к ее складкам, морщинам, ряби и — раз я с Севера — к ее серости. Я просто считаю, что вода есть образ времени, и под всякий Новый год, в несколько языческом духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у моря или у океана, чтобы застать всплытие новой порции, нового стакана времени».
То, что в Венеции Бродский видел город, где он родился, — это, скорее всего, миф. Венеция лишь отдаленно напоминала ему о нем. Венеция Бродского — это совершенно другой, фантастический в своей реальности город. Он полюбил его без всякой связи с Ленинградом, полюбил таким, каков он есть, раз и навсегда…
* * *
В своей книге «Диалоги с Иосифом Бродским» Соломон Волков пишет, что Бродский любил встречать в Венеции Рождество, но это не было для него каким-то ритуалом. Бродский поясняет:
«Никаких ритуалов у меня вообще нет. Просто всякий раз, когда бывал в Венеции, я ездил туда на Рождество. Каникулы потому что. На протяжении последних девяти лет, думаю, не пропустил случая, за исключением двух раз. Оба раза я оказался в больнице. Это не ритуал, конечно же. Просто я считаю, что так и должно быть. Это мой пункт, если угодно. Новый год. Перемена года, перемена времени; время выходит из воды. Об этом неохота говорить, потому что это уж чистая метафизика».
На вопрос о том, можно ли сказать, что Венеция стала одним из миров Бродского, поэт отвечает:
«И да и нет. Знаете, человек смотрит на себя, вольно или невольно, как на героя какого-то романа или кинофильма, где он — в кадре. И мой заскок — на заднем плане должна быть Венеция… Просто Венеция — лучшее, что на земле создано. Если существует некая идея порядка, то Венеция — наиболее естественное, осмысленное к ней приближение… Почему я говорю про Италию, что это действительно единственное место, которое можно было бы назвать раем на земле? Да потому что, живя в Италии, я понимаю: это то, каким миропорядок должен быть… И каким он, видимо, был когда-то. Может быть, в Древнем Риме».
* * *
Бродский умер во сне от инфаркта (всего на его долю выпало три инфаркта и две операции на сердце). Произошло это в Нью-Йорке, в ночь с 27 на 28 января 1996 года.
Когда Бродский умер, нужно было как-то объяснить это его маленькой дочери, и ей сказали, что папа теперь на небе. Девочка сразу уточнила: «На небе с Моцартом?»
Некогда Бродский написал:

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.
На Васильевский остров я приду умирать».

Кому-то пришло в голову назвать эти строки его завещанием, хотя написаны они были за два года до ареста и за десять лет до высылки из страны. Но так уж получилось, что Бродский действительно был похоронен на острове, но не на Васильевском, а на острове Сан-Микеле, в его любимой Венеции.
Место для захоронения выбрала его вдова Мария Соццани-Бродская. С одной стороны, Венеция — это как раз на полпути между Россией, где родился поэт, и Америкой, давшей ему приют, когда родина его изгнала. С другой стороны, он действительно очень любил этот город. Больше всех городов на свете. К тому же, по словам Марии, «похоронить его в Венеции было проще, чем в других городах», например, в ее родном Компиньяно, что неподалеку от Лукки.
* * *
П. Д. Волкова в книге об Арсении Тарковском пишет:
«Так странно пророчески оговариваются поэты. Иосиф Бродский, безмерно любивший Венецию, с грустью заметил, что никогда не будет похоронен на кладбище острова Сан-Микеле в Венеции. Но могила его именно там, где он хотел и не чаял найти вечный покой».
Много слухов ходит вокруг смерти, а особенно похорон поэта. Несколько проясняет ситуацию его близкий друг и по совместительству секретарь Илья Кутик:
«За две недели до смерти он купил себе место на кладбище. Смерти он боялся жутко, не хотел быть ни зарытым, ни сожженным, его устроило бы, если бы он оказался куда-нибудь замурованным. Так оно поначалу и получилось. Он купил место в маленькой часовенке на ужасном нью-йоркском кладбище, находящемся на границе с плохим Бродвеем. Это была его воля. После этого он оставил подробное завещание по русским и американским делам, составил список людей, которым были отправлены письма. В них Бродский просил получателя дать подписку в том, что до 2020 года он не будет рассказывать о Бродском как о человеке, не будет обсуждать в прессе его частную жизнь. О Бродском как о поэте пусть говорят сколько угодно. В России об этом факте почти никому не известно, поэтому многие из получивших то письмо и не держат данного слова.
А потом было перезахоронение в Венеции. Это вообще гоголевская история, о которой в России тоже почти никто не знает. Бродский не был ни иудеем, ни христианином по той причине, что человеку, может быть, воздается не по вере его, а по его деяниям, хотя его вдова Мария Содзани (они женились в сентябре 1990 года, а через три года у Бродского родилась дочь) хоронила его по католическому обряду. У Иосифа было для себя два определения: русский поэт и американский эссеист. И все.
Итак, о перезахоронении. Мистика началась уже в самолете: гроб в полете открылся. Надо сказать, что в Америке гробы не забивают гвоздями, их закрывают на шурупы и болты, они не открываются даже от перепадов высоты и давления. Иногда и при авиакатастрофах не открываются, а тут — ни с того ни с сего. В Венеции стали грузить гроб на катафалк, он переломился пополам. Пришлось тело перекладывать в другую домовину. Напомню, что это было год спустя после кончины. Дальше на гондолах его доставили на Остров Мертвых. Первоначальный план предполагал его погребение на русской половине кладбища, между могилами Стравинского и Дягилева. Оказалось, что это невозможно, поскольку необходимо разрешение Русской православной церкви в Венеции, а она его не дает, потому что православным он не был. Гроб в итоге стоит, стоят люди, ждут. Начались метания, шатания, разброд; часа два шли переговоры. В результате принимается решение похоронить его на евангелистской стороне. Но там нет свободных мест, в то время как на русской — сколько душе угодно. Тем не менее место нашли — в ногах у Эзры Паунда. (Замечу, что Паунда как человека и антисемита Бродский не выносил, но как поэта ценил очень высоко. Середина на половину какая-то получается. Короче, не самое лучшее место упокоения для гения.) Начали копать — прут черепа да кости, хоронить невозможно. В конце концов бедного Иосифа Александровича в новом гробу отнесли к стене, за которой воют электропилы и прочая техника, положив ему бутылку его любимого виски и пачку любимых сигарет, захоронили практически на поверхности, едва присыпав землей. Потом в головах поставили крест. Ну что ж, думаю, он вынесет и этот крест».
И еще одно обстоятельство, о котором писали только в Италии. Президент России Б. Н. Ельцин отправил на похороны Бродского огромный букет желтых роз. Михаил Барышников (говорят, что это был именно он) перенес все эти розы на могилу американского поэта Эзры Лумиса Паунда, умершего в Венеции в 1972 году. Ни одного цветка от российской власти на могиле русского поэта не осталось и нет до сих пор. Что, собственно, вполне отвечает его воле.
Роберт Морган утверждает, что Бродский не завещал похоронить себя в Венеции.
«Такого завещания не было. Единственное, чего он не хотел, — это быть похороненным в России. Ни в Петербурге, ни в другом городе. Решение о перезахоронении в Венеции приняла Мария. Она опасалась, что наступит день, когда Россия и Соединенные Штаты станут такими друзьями, что договорятся о переправке его праха на историческую родину».
При этом Бродский говорил:
«Если существует перевоплощение, я хотел бы свою следующую жизнь прожить в Венеции — быть там кошкой, чем угодно, даже крысой, но обязательно в Венеции».
Надгробие сделал хороший знакомый Бродского еще по Нью-Йорку, художник Владимир Радунский. Получилось скромное, изящное, в античном стиле надгробие с короткой надписью на лицевой стороне на русском и английском:
Иосиф Бродский
Joseph Brodsky
24 мая 1940 г. — 28 января 1996 г.
Правда, на оборотной стороне есть еще одна надпись по латыни — цитата из древнеримского поэта Секста Проперция:
Letum non omnia finit (Со смертью все не кончается)
Бродский в этом был убежден… Сегодня его могила стала местом паломничества. На ней оставляют цветы, листки со своими и с его стихами, иконки, монеты, сигареты, фотографии, безделушки…
Сейчас вдова Бродского приезжает в Венецию в день рождения поэта — 24 мая. Она с дочерью живет в Милане, работает в издательстве и занимается Фондом Бродского. Она рассказывает:
«Незадолго до смерти Иосиф увлекся идеей основать в Риме Русскую академию по образцу академий других стран. По его замыслу такая академия дала бы русским писателям, художникам и ученым возможность проводить какое-то время в Риме и заниматься там творчеством и исследовательской работой. В 1981 году он сам прожил несколько месяцев в Американской академии в Риме, и это время оказалось для него очень плодотворным. Перед смертью Иосиф проделал большую часть работы по составлению жюри и отбору консультантов, разработал интеллектуальную основу для Академии, но практических шагов сделать не успел. Этот проект мне очень дорог».

Могила Иосифа Бродского в Венеции на острове Сан-Микеле
Действительно, в свое время Бродский трижды бывал в Американской академии в Риме, она его вдохновляла. Он провел в ней много времени, и результатом явились «Римские элегии». Рим — это был логичный выбор. В Риме помимо Американской академии находятся также Французская и Шведская академии. Бродский имел встречу с тогдашним мэром Рима Франческо Рутелли, который ему пообещал, что город выделит Академии здание. Это было осенью 1995 года, и Бродский, по свидетельству жены, «стал как бы новым человеком, так он был счастлив». Но через несколько месяцев после смерти поэта оказалось, что здания как не было, так и нет.
Работает только Фонд стипендий памяти Иосифа Бродского — независимая некоммерческая организация, существующая за счет частных пожертвований. Целью деятельности Фонда является предоставление возможности творческим людям из России стажироваться и работать в Риме.
Первым, в 2000 году, получил стипендию Тимур Кибиров, один из самых талантливых поэтов современной России. За истекшие годы поэтическую стипендию Фонда получили Елена Шварц, Сергей Стратановский, Владимир Строчков и Михаил Айзенберг. Стипендиаты выбирались независимым жюри, которое, в свою очередь, было сформировано Попечительским советом, состав которого определил сам Бродский незадолго до смерти.
В 2002 году было принято решение расширить деятельность Фонда и учредить стипендию для художников.
Фонд зарегистрирован в США, возглавляет его Мария Соццани-Бродская. В Попечительский совет Фонда входят известные деятели культуры, в частности, Михаил Барышников. До своей смерти в него входил Мстислав Ростропович, вместе с которым Бродский и придумал идею Русской академии в Риме.
В Италии президентом ассоциированной с Фондом «Associazione Joseph Brodsky» является Борис Бианчери, бывший посол Италии в США, ныне президент Национального агентства печати. В эту организацию входят также писатель Роберто Калассо и историк Бенедетта Кравери.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.